Дом, пожалуй, самое сакральное место для большинства современных людей.
Квартира на Колокольной, откуда написано данное исследование.
Со смертью третьего места в условяих постпандемийных мегаполисов у многих из нас попросту не осталось тех самых коммнуальных сейф-спейсов (да и коммьюнити как такового), мы стали проводить больше времени дома, и, как птицы вьют себе гнезда, стали более тщательно подходить к приданию жилому пространства смысла и ценности в наших сознаниях.
У меня всегда были странные отношения с понятием «дома». В раннем детстве, у всех моих друзей была своя квартира, своя комната, а еще часто своя дача, в контексте которых возникали слова «ремонт», «продажа», «ночевка», «ипотека» и все в этом роде. Я же родился в съемной квартире, в однушке, где помимо меня и моих родителей жила моя сестра и собака. Спустя несколько лет моя семья переехала в двушку с балконом, где я провел почти все свое детство, вплоть до раннего отрочества.
За 21 год своей жизни я успел сменить 7 таких темпоральных «домов», поэтому понимание свойства дома быть стабильной собственностью никогда эмпирически со мной не приживалось.
Дом для меня всегда был связан с призраками. Он одновременно наполняем призраками его предшественников и одновременно воспроизводит новые маркеры и триггеры, которые в будущем будут наполнять другие дома.
Моя комната в Омской квартире
Помимо призраков прошлых себя, физических атрибутов моей жизни, идущих со мной из одной квартиры в другой, я думаю о других людях, живущих в них до меня. Я ничего не знаю об их жизнях, о том, как звучат их пространства, чем они наполнены и какие призраки они берут с собой из дома в дом.
Дориан Мэсси в своей книге «For Space» настаивала на том, что место не бывает фиксированной сущностью — это пересечение событий, историй, людей. Каждый, кто до него дотронулся, оставил в нем часть этого становления.
В этом смысле почти все пространства в городской среде уже были затронуты кем-то. Говоря про квартиры — если это здание не было построено недавно — то новый жилец каждый раз входит в обжитое пространство, и даже если оно после ремонта, в нем можно разглядеть или, если жилец особо чуткий к чужой энергетике, дофантазировать присутствие призраков прошлой формы жизни.
Но такое понимание призраков все же оказалось мне не так интересно для эмпирического исследования. Слишком инцендентально искать информацию о живших до тебя людей в сьемных квартирах или любимых закоулков дворов, да и современных реалиях об обычном человеке вне цифровой среды узнать что-то почти невозможно.
Есть кое-что, что Мэсси почти не упоминает — что останется от моих прошлых мест во мне, когда меня уже в них нет.
Как места живут в нас: какой след они оставляют, где зиждутся в нашем сознании, как попадают в наши грезы на каких слоях перцепции и в каких точках пересечения воспоминания и триггера мы их можем воспроизвести, и как формируют наше уникальное восприятие места, которое можно считать личным.
Призраки мест напрямую работают с ретроспективой через триггеры. Для каждого критическим слоем перцепции является комбинация с уникальной пропорцией факторов: для Башляра это запах, для Вальтера Беньямина — эфемерная «аура» предмета, для Сары Ахмед — неосознанные поведенческие паттерны старого пространства и образа жизни в нем, неактуальность которых в новом подчеркивают сам факт временности.
Для меня же это звук. Звук играет большую роль в том, как я воспринимаю мир. Для большинства из нас важна музыка, но вдумчивое слушание подвластно и интересно далеко не всем.
Год назад при чтении книги Рёко Секигучи «Зов запахов» я не совсем мог соединиться с ее особо чутким пониманием запаха, как ольфакторные триггеры способны красной нитью связывать пространства вне времени, как позволяют грезить. Да, для меня тоже важен запах: недавно, заходя в свою уже прошлую квартиру перед сдачей ее обратно собственнику, я сосредоточился на запахе, окутывающий любого, захлопывающего дверь входной группы. Для небывавшего в той квартире человека его можно было описать как смесь немного сырого ДСП-материала большого шкафа в коридоре, но не совсем давно приобретенного, запах пыли в коридора, нотки моих парфюмов, стоявших на полке в шкафу: иланг-иланг, мускус, хлопок, доминирующая белая роза и моментный шлейф розмарина от духов, которыми я пользуюсь меньше всего. Но для меня этот запах был запахом сотнями дней, особенно связанный с эпизодом возвращения домой поздним вечером, коих в моей жизни было много — но даже так, сознание способно зацепиться за несколько особо значимых дней, а оттуда — за еще несколько. Так ольфакторный триггер строил пространственные грезы у Секигучи в том числе.
Но что я точно смогу воспроизвести в своей голове, так это звук закрытия двери. В той квартире дверь закрывалась плохо, не с первого раза, поэтому каждый раз по приходу домой мне приходилось захлопывать ее с особой силой.
Это трехсекундное действие, оставлявшее аудиальный отпечаток еждневно на протяжении нескольких лет.
Звук при прикосновении к металической ручке, изначальный отмах двери, гоняющий воздух по коридору, быстрое притяжение себе, создающее характерный «хлопок», и наконец грохот двери, сотрясающий стены рядом, иногда отдающее в струны металлической сушилки, стоящей за шкафом у двери.
Такой звук нельзя не запомнить до мельчайших деталей. Он был слишком физическим, слишком ежедневным — но уже сейчас я не могу воспринять его как звук, услышать заново, ведь у меня нет его записи. И скорее всего, я уже никогда не услышу что-то подобное — такая комбинация частот требовала от себя повторения слишком многих факторов. Зато этот звук навсегда останется входной точкой в грезы о моей прошлой квартире, призраком моего существования в ней в моей голове.
В данном исследовании мне бы хотелось рассмотреть связь пространства в сознании через аудиальные точки взаимодействия, и то, как аудиальные триггеры неосознанно и осознанно воспроизводят пространства, доступа в которым у нас уже нет; как прошлые пространства продолжают жить в нас и проецировать себя на настоящие, говоря о том, что все места, в которых мы когда-либо и о которых когда-либо отзывались как «дом», продолжают формировать широкое, но такое хрупкое и интимное понимание этого слова.
- введение
- дом как аудиальное пространство
- звук как сценарий
- акустические реставрации
- заключение
Дом как аудиальное пространство
В 1983 году британский теолог Джон Халл начал терять зрение и стал вести аудиодневник, который позже превратился в книгу «Touching the Rock». Одна из самых известных её частей про дождь. Халл описывает, как дождь возвращает ему сад, который он больше не видит. Капли по дорожке, по забору, по листве дерева, по крыше сарая, каждая поверхность звучит по-своему, и из этих звуков Халл выстаривает полная карта двора. Дождь для Халла очерчивает контуры всего пространства, через звук он его не только слышит, но и воспринимает как ощутимое в своей голове. И этот опыт не уникален для незрячих людей — мне кажется, так вижу и я.
За какие звуки цепляется наше сознание, что можно услышать при вдумчивом слушании дома?
У каждого места свои аудиальные особенности: расположение в городе, удаленность от центра, деревья во дворе или балкон на загруженный машинами проспект.
Представляя дома, я чаще думаю об окне как портале в окружающий мир, тесно связаным с местом — из каждого окна открывается иной пейзаж, при этом уникальный, ведь без окна такой ракурс, в том числе ракурс, с которого мы слышим звук, оставался бы нам недоступным. Мне повезло никогда не жить на проспектах, а за окном чаще всего были деревья. Это значило, что первое, что я слышал, когда просыпался — были птицы.
Я люблю ворон. В квартире, в которой я провел все свое отрочество, они были постоянным утренним звуком — садились на тополя под окнами, и карканье начиналось раньше будильника. Я просыпался под них годами, хотя не думал о них, как части дома
Вид из моей бывшей комнаты в Омской квартире, откуда всегда раздавались крики ворон.
Крик вороны, раздающийся приглушенным эхом по комнате способен в любом городе мгновенно возвращает меня в ту комнату.
Орнитологи называют такую практику birding by ear, наблюдение за птицами на слух по по одному голосу. В студии на Тележной, на пятом этаже под самой крышей, на чердаке жили голуби. Я никогда особо не любил голубей, и не испытывал к ним особого притязания, как к воронам.
Но голуби стали моими соседями сверху на целый год — не было ни дня, проведенного в той студии, когда я не слышал их воркование, чаще притупленное стенами.
Примечателен сам характер звука, а не его источник.
В Петербурге выйти на улице и не увидеть голубя скорее редкость, но это не значит, что каждый громкий голубь на улице мысленно переносит меня ту квартиру, вовсе нет.
Я осознал это, когда пришлось по случайности зайти в студию подруги, тоже распологавшуюся на пятом этаже. Голуби в ее квартире звучали еще громче, и, встречая голубя на улице, она часто могла пожаловаться на их бессмысленное по ее мнению существование.
Услышав этот звук еще раз, и хотя отличавшийся по уровню звука и частот, я отметил для себя, как давно не слышал ничего подобного, и как такие звуки могут быть уникальны для пространств даже в большом мегаполисе, где, кажется, звуковой пейзаж представляется достаточно типичным.
Студия на Тележной под чердаком.
Сейчас я живу на Колокольной, в квартире с балконом. Здесь другие птицы: в четыре утра, ещё до того как город просыпается, начинают петь воробьи — тот самый «dawn chorus», утренний хор, единственное время, когда их слышно поверх тишин — термин, недавно встретившийся мне в контексте исследования полевых записей в городе по другому предмету.
Я часто не сплю в это время, и их пение стало ныншенем маркеом прихода утра — и критической необходимости ложиться спать.
Но самый сильный звук этого дома вообще не про птиц. С балкона на Колокольной слышен колокол Владимирского собора.
Для неверующего человека у меня особое отношение к церковным колоколам. И, как мне кажется, это связано с моей послешкольной рутиной в моем родном городе.
Я отчетливо помню день в сентябре 2018 года, когда я уже в 13 лет отметил для себя сакральность моего маршрута через сквер Дзержинского в Омске, посреди которого располагалась церковь с колоколом. Возвращался домой я примерно в 6 вечера, и каждый раз наслаждался этим полночастотным, чистым звоном колокола в купе с оранжевым закатным солнцем и ощущением наступающей осени.
Теперь колокол на Владимирской открывает мне ту дорогу заново, каждый раз. Между той отметиной в сознании тринадцатилетнего меня и сегодняшним днем исчезает аудиальное расстояние, а звуковой пейзаж существует вне времени.
Звук как сценарий
Звук в городе редко возникает сам по себе, а дома такое происшествие может вовсе напугать, разве если не вслушиваться настолько внимательно, что не запомнить гул холодильника или вытяжки.
Звук в доме издает его житель. У каждого движения есть свой звук, чаще уникальный для того пространства, где он воспроизводится, и за годы повторения движение и звук срастаются, как мой пример с дверью в введении исследования.
В «Феноменологии восприятия» Морис Мерло-Понти писал о моторной интенциональности — о том, что тело знает пространство до всякого размышления. Рука тянется к выключателю в темноте без участия сознания.
Звонкая полая дверь в прошлой квартире.
Самый показательный пример для меня есть двери.
О звуке захлопывания старой входной двери я уже писал. Но интереснее то, что случилось после. Переехав, я несколько недель продолжал захлопывать новую дверь с той же силой, будто механически живя по прошлому скрипту. Только новая дверь отвечала по другому. Вместо знакомого звонкого хлопка был тяжёлый индустриальный звук какой бывает у новых металлических дверей с плотным уплотнителем.
Призрак прошлого дома старался манифестироваться в новом через мои привычки.
И шкаф. В прошлой квартире был шкаф-купе с раздвижными дверьми на роликах, издававшие низкий рокочущий звук, когда ведёшь створку по направляющей. В новой квартире шкаф другой, на распашных створках со ставнями, и с ну очень характерным для евроремонта скрипом. Моя рука все еще берется за эту ручку так, будто собирается откатить створку вбок, и дверь застревает.
Сара Ахмед в этом контексте припысывает такому событию термин «дезориентации», когда привычные траектории тела перестают совпадать с пространством. Пока сценарий и место в механической привычке совпадают, мы не замечаем ни того, ни другого. А несоответствие есть манфестация привычек старого дома новом. Можно сказать, моя рука держит шкаф-купе на 2-й Советской, пока я стою на Колокольной. Привычный звук, который я осознаю уже после, что ждал на моменте открытия шкафа, и его отвутствие есть тот самый призрак — короткий испуг, сменяющийся ретроспективой.
Акустические реставрации
Предыдущие главы были о звуках, которые возвращаются сами, помимо моей воли. Но есть и обратная практика, когда я сознательно переношу звук из прошлого в настоящее, даже если не очень осознанно выбирая, какую акустическую среду взять с собой в новый.
В «The Future Of Nostalgia» Светлана Бойм разделила ностальгию на два пути. Реставрирующая хочет восстановить прошлое буквально, вернуть его в неизменном виде. Рефлексирующая знает, что точное возвращение невозможно, и работает с прошлым на расстоянии.
Вальтер Беньямин писал, что у каждой вещи есть аура, след её происхождения, её истории, мест, через которые она прошла. Перенося звучащий предмет в новый дом, я переношу не только звук, но и место, в котором он впервые для меня зазвучал.
Ветряные колокольчики, путешствующие со мной из квартиры в квартиру уже пятый год.
Самый ясный пример — ветряные колокольчики. Осознанно они появились у меня в 2022 году, до переезда в Петербург, и та самая связка колокольчиков повидала уже 4 квартиры.
Но полюбил я их раньше, в детстве, у соседки, к которой любил ходить в гости. У неё висели колокольчики китайского вида, по звучанию среднечастотные и долгие. Их звук был частью того, чем была её квартира: местом не моим, куда я приходил как гость и где мне было хорошо.
Когда я захотел собственные, я намеренно купил другие. Они тоже из металла, но чуть выше по частоте, а их звук меньше напоминает гонг. Дело не в том, что звук тех самым колокольчиков мне не нравился — нет, наоборот — просто он тянул за собой слишком многое.
Детство я вспоминаю с трепетом, даже зная, что оно было счастливым. Я восстановил саму любовь к этому звуку и переписал тембр так, чтобы он принадлежал настоящему.
Но о внепространственном звуковом пейзаже я задумался случайно буквально пару дней назад, когда включил посудомоечную машину.
В Омской квартире где-то в 2019 у нас появились посудомойка, и точно такая же модель от Bosch оказалась у меня на Колокольной.
Теперь, каждый раз где-то в середине цикла, самой интенсивной части мойки, я на секунду переношусь в летний день между 10 и 11 классом. а окном пасмурно. Я сижу на кухне и будто жду маму — мы собираемся печь клюквенный пирог. Шестнадцатилетний я с предвкушением жду осень, что лето в этом воспоминании уже звучит как шелест листьев.
Шелест осенних листьев.
Да, шелест листвы под ногами.
Я закрываю глаза и иду по пустой омской набережной прямо под моим домом. Уже после заката, почти темно. Под ногами шуршат листья — тот плотный сухой звук, который бывает только в определённую неделю октября, когда лист уже опал, но ему еще повезло не размокнуть. Где-то вдалеке, на другом берегу Иртыша громко лают собаки. Вороны устраиваются на ночь, перекаркиваясь в темнеющих ветках, и постепенно затихают.
Это место есть целиком во мне, со всеми своими звуками. Из таких реколлекций складывается то, что трогает нас глубже всего. Память укоренена в наших переживанях, в эмпирике, но держится она только благодаря чуткости перцепции, и такую чуткость необходимо в себе хранить.
Заключение
Для человека без стабильного места жительства дом существует на слоях между переживаниями и восприятием.
Каждая из моих былых квартир оставила на мне свой отпечаток, призраки которых манифестируются через звуковые пейзажи.
Все описанные мною звуки принадлежат местам, которых для меня больше нет, и всё-таки продолжают жить, проявляясь в самые неожиданные моменты. Джудит Батлер в одной из своих работ писала об уязвимости как об условии человеческого существования: о том, что мы всегда сотканы из связей с тем, что нас сформировало, и связи эти остаются, даже когда сформировавшее нас исчезает. Быть домом для своих прошлых мест — одна из форм такой связи. Я ношу их в себе, и они продолжают меня формировать.
Может быть, поэтому мое понимание дома остается глубоко метафизическим. Каждый новый дом я обживаю поверх всех прежних, добавляя новые слои к всевозможным триггерм, что уже во мне живут, и заранее зная, что когда-нибудь и эти станут призраками, которые я возьму с собой дальше.
Дом для меня стал коллективным образом, а вернуться физически я могу только в один из них — настоящий. Но всех из них я могу пережить, и пока я могу, ни один из них меня все еще не покинул.
Башляр, Гастон. «Поэтика пространства» (La poétique de l’espace, 1958). Рус. пер.: Ad Marginem, 2014.
Беньямин, Вальтер. «Я распаковываю свою библиотеку» и «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1930-е). Сб. на рус. выходили в разных изданиях.
Бойм, Светлана. «The Future of Nostalgia» (2001). Официального русского перевода, насколько мне известно, нет.
Батлер, Джудит. «Precarious Life: The Powers of Mourning and Violence» (2004).
Мерло-Понти, Морис. «Феноменология восприятия» (Phénoménologie de la perception, 1945). Рус. пер.: Наука/Ювента, 1999.
Мэсси, Дорин. «For Space» (2005).
Ахмед, Сара. «Queer Phenomenology: Orientations, Objects, Others» (2006).
Халл, Джон. «Touching the Rock: An Experience of Blindness» (1990).
Секигучи, Рёко. «Зов запахов» (L’appel des odeurs).
Белл, Майкл. «The Ghosts of Place» (статья, Theory and Society, 1997) — феноменология незримых присутствий.
Гордон, Эйвери. «Ghostly Matters: Haunting and the Sociological Imagination» (1997).
Пайл, Стив. «Real Cities: Modernity, Space and the Phantasmagorias of City Life» (2005).
Фишер, Марк. «Ghosts of My Life» (2014) — хонтология, призрак несбывшегося.
Все изображения сделаны мной и взяты из моего личного архива.
